отторгнуть. Но эта боль доставляла ей удовольствие, поскольку исходила от меня... Невероятными усилиями мне удалось запихать в попу весь свой толстый член. Он был так там зажат, что разбух ещё сильнее и не вынимался обратно. Лили заплакала. Но я, знавший этот плач, только сильнее насадил её и стал запихивать свою ладонь ей во влагалище. В ванную засочилась кровь, в стенах умножался истошный вопль дочери, а я всё глубже и глубже проникал в её детское маленькое тело. Вскоре я просунул кисть руки в её кровоточащую щель до конца, как в тряпичную куклу. Задний проход был тоже забит до предела. Дочка заизвивалась, как червяк на крючке, не переставая тонко голосить. Потом она повернулась ко мне лицом и мы стали отбирать друг у друга воздух до потери сознания. Свободной ладонью я сильно сжал плоскую, почти мальчишескую её грудь, и начал спускать... Хватка моя ослабла, Лили потеряла сознание. Я включил ледяной душ и окатил сначала себя, потом её. От неожиданного холода она очнулась и дико уставилась на меня. Потом прыгнула мне на руки и крепко-крепко прижалась всем своим крошечным существом ко мне. После ванной мы легли в постель, где предались ненасытным любовным ласкам. Сколько раз мы занимались любовью этой ночью! Теряя всякий рассудок, мы питались друг другом и нам не нужно было иной пищи (благо, что денег на неё уже и не оставалось в прямом смысле). Нежное влагалище Лили вновь обагрялось кровью, запятнавшей белоснежные - тёмно синие ночью - простыни. Я пил из всех щелей своей дочери её душу и спускал ей свою вместе со спермой во всевозможные щели. Мы наслаждались до абсолютного изнеможения, до полусмерти, до смерти, и кто бы мог знать, что эта ночь окажется для нас самой последней... Наутро, когда каштановые волосы Лили застилали мои глаза, в номер беспардонно вломились пятеро хладнокровных истуканов в формах, сообщив, что я обвиняюсь в растлении несовершеннолетней дочери и в зверском убийстве своей тёщи. Вследствие чего мне грозит двадцать пять лет лишения свободы. Я спокойно и даже равнодушно внимал монотонной речи главного торжествовавшего истукана. Лили, прикрытая простынёй, вдруг спросила, какие у них есть доказательства, и тут тот же самый истукан бросил на неё, на мою Лили, пожирающий взгляд и ядовито сообщил, что помимо всего этой ночью прибавилось ещё одно... "видеозапись вашего ночного танго, сделанная скрытой камерой; она за зеркалом". Он отвёл то злосчастное зеркало в сторону, и ноги мои подкосились. Я не выдержал и ударил ногой изо всех своих сил этого ублюдка в спину. В том ударе смешалось всё... ненависть, обида, стыд, месть, любовь к Лили... Но пинок не получился и не причинил истукану практически никакого вреда. Зато когда он обернулся ко мне с удивлённой ухмылкой, его ухмылка размазалась красным месивом по звериной деревянной морде. Потом что-то бухнуло мне в спину и... ...Я очнулся в камере, не в силах вспомнить произошедшего. В глазах двоилось, голову разрывало на части. Мне потребовалось минут восемнадцать для того, чтобы прийти в себя и собрать мозаику перемешавшихся событий в более-менее стройную картинку. И я ничуть не удивился, когда сквозь блестящие холодные прутья увидел свою жену. Она смотрела на меня и грустно улыбалась. Рядом, на табурете, сидел охранник и позвякивал ключами. Его лицо показалось мне добродушным. - Я им всё рассказала, - тонко начала Лили, - и про то, какой ты хороший, и про то, что я не могу ни дня без тебя, и всё-всё, - она всхлипнула. - И твой срок смягчили до десяти лет. Я вплотную прижался к решётке и поймал губами губки своей девочки. - Я просилась сидеть в камере вместе с тобой, но этого уже мне не позволили. Сказали только, что я могу приходить сюда раз в день. Где я буду жить, пока ещё не знаю. Хочу в нашу квартиру... Помнишь? Я судорожно сглотнул и кивнул головой. Скорее всего, подумал я, мои родители станут опекунами Лилии. - Всё кончено... - с тяжестью выдавил я, чувствуя, как на глаза непроизвольно наворачиваются горячие виноградины слёз. - Лили, ведь... (я поймал её дрожащий взгляд) ведь... ты не сможешь хранить верность мне... десять... - Я всё смогу. Я всё... - она зажмурила глаза, и мы, обнявшись через решётку, разрыдались, не обращая внимания на охранника. Но последний, кажется даже сочувствовал нам и молчал, закрывая глаза на происходящее. Я рыдал, забыв обо всём

Рейтинг: (+151 | -172)